Сквозной ракурс для портрета художника



Активной полемике вокруг выставки творческого наследия Адольфа Зардиньша (1890-1972) определенно не хватает широты историко-культурного взгляда. Причина - в явно "фрагментарном" понимании вклада Латвии в европейскую художественную культуру двух межвоенных десятилетий. Пока все сходятся лишь на одном: сенсационность открытия, сделанного устроителями ретроспективы - галереей Volmar, - вне всякого сомнения.

Теорема для критиков.

Всякий, кто хоть раз испытал радость первооткрывателя, знает, что есть в ней некая червоточинка: ведь не менее (если не более!) остро эта радость нуждается в разделении. Как заставить буднично-индифферентных окружающих осознать, что не чудака-маргинала, невесть откуда выкопанного, невесть с какой стати собрались "протащить в гении"? Ведь публика, давно утратив доверчивость, не говоря уж о готовности к чуду, не стала, однако, ни умудреннее, ни просвещеннее, ни прозорливее - хотя бы настолько, чтобы доверяться собственному мнению. Его, собственного мнения, в отсутствие "авторитетных подкреплений", как не было, так и нет. И основная масса газетных рецензий тому свидетельство.

Тем ценнее веские слова Алексиса Османиса, прозвучавшие на страницах LiteratЯra. Maksla. Mes. (26.03.98). Вдумчиво, увлеченно и профессионально исследуя находку, автор, однако, не может преодолеть известной описательности; при общей элегантности текст лишен блеска настоящей эссеистики. Поставив основной задачей определение достойного места Зардиньша в латышской художественной культуре, Османис решает эту задачу вполне убедительно. Попытки же чуть расширить горизонт и взглянуть на ситуацию более в ракурсе времени, чем места, так и остались слишком робкими, "пунктирными" вылазками.

Определимся же. Что нам дано, то дано: немногочисленные документальные сведения и шесть сотен графических листов - ни много, ни мало. Что требуется доказать - вот это куда менее однозначно. Исключительного дарования латышский художник? - доказано, да и в общем, бесспорно: профессиональное качество вещь очень конкретная и очевидная. Ученик Шагала или Малевича? Вроде звучит заманчиво, но - не видится, не ощущается. Ладно, пойдем дальше. Сатанински работоспособный отшельник, полвека прогрезивший добровольно в заперти? Или - по словам даровитого специалиста по культуре широкого профиля Сергея Николаева - одухотворенная жертва сексуальной паранойи? А может быть, многосторонний мастер европейского калибра, не ощущавший Латвию существенно просторнее своей юрмальской комнатки?.. Ведь НАБЛЮДЕНИЮ жизни, а не участию в ней было чуть ли не с самого начала отдано безоговорочное предпочтение. А наблюдать можно откуда угодно. Магнетизирующий стоп- кадр "безумных лет", в случае Зардиньша длившийся чуть ли не полстолетия, "Европейская ночь" в ее бешеной пульсации и мертвящем оледенении - может быть, в этом, сквозном и транснациональном ракурсе, фигура художника прорисовывается наконец-то в полный рост?!

Более того, сознательно отрекшегося от МЕСТА, но острее очень многих улавливавшего ветер, шум и запах ВРЕМЕНИ, Зардиньша уместнее всего рассматривать именно в контексте эпохи. Впишем же последнее положение в графу "требуется доказать" и попробуем сосредоточиться на стоп-кадре "безумных лет" "Европейская ночь".

Финал первой мировой войны отнюдь не озарился в Европе лазурной безоблачностью. Это скорее было время, когда в лязге и скрежете рушащихся империй, в истерике инфляций, на фоне послевоенной разрухи и перемещений огромных масс людей на континенте возникли не только новые демократии. Стремительно развивалось и новое искусство. После испытанных ужасов, опрокинувших все либеральные представления ХIХ века о миропорядке, и, как теперь мы понимаем, в преддверие грядущих потрясений, Европа желала развлекаться, украшаться, прожигать жизнь довольно рискованным и предосудительным, с позиций довоенного времени, образом.

Что же есть для нас сейчас, в перспективе времени, "безумные годы" - 20-30-е? Фокстроты и румба, Картье и Ланвен, культ загорелого тела, феерическая пышность "Русских сезонов" Дягилева и сногсшибательный никель бесшумных "Роллс-Ройсов" и "Бугатти", Коко Шанель и Грета Гарбо, фешенебельные спальни и ванные комнаты, оформленные в духе "пакетбот", освобождение от корсетов и восхищение Машиной, так стремительно пришедшей на смену ее боязливому неприятию "Мне мил - из оловянной тучи Удар изломанной стрелы, Люблю певучий и визгучий Звук электрической пилы, И в этой жизни мне дороже Всех гармонических красот - Дрожь, побежавшая по коже,.

Иль ужаса холодный пот, - так формулировал крупнейший поэт русской эмиграции Владислав Ходасевич эстетику своего времени еще в 1923 году.

Сборник его стихов этого периода с убийственно афористичным названием Европейская ночь - одно из исключительных по силе и достоверности свидетельств эпохи о себе самой.

Международная парижская выставка искусств и художественной промышленности 1925 года L' Art Decoratif закрепила в памяти и устах потомков имя последнего Большого Стиля уходящего тысячелетия - Ар Деко. Язык нового искусства, неотделимо сплетясь со стилем жизни, породил трансконтинентальный мегастиль, вмещавший в свои рамки столь много различного, но неизменно легко узнаваемый.

Основа орнаментики Ар Деко - паритетное партнерство плавно изогнутой кривой и ломаной линий - по вполне понятным причинам оказалась воспринятой, в частности, в Латвии как торжественное и торжествующее возвращение чего-то исконного, родного, веками бережно хранимого и лелеемого.

Именно этой и всецело этой эпохе принадлежал Адольф Зардиньш - не менее, а возможно, более других латвийских художников, ибо привязанность его к месту ограничивалась лишь фактом проживания в Юрмале...

Выверен ли ракурс?

Сегодня Ар Деко превратился на Западе не только в объект коллекционерского фетишизма и атрибут известного "бонтона", но и в бездонный кладезь "вечных" идей для архитекторов и декораторов. Поскольку грациознейший компромисс элитарного и массового, уникальности авторского замысла и безупречности его исполнения при помощи новейших технологий - заслуга именно Ар Деко. Не закономерно ли возвращение самого вожделенного интереса к этому стилю после всех тяжких испытаний - от "уцененного" функционализма 50-60-х до довольно "тупиковой" иронии постмодернизма?!

Нет нужды в этом тексте останавливаться на общих характеристиках стиля, уж не первый год не выходящего из фокуса самого пристального внимания по обе стороны Атлантики. Всяк желающий да прочтет - сегодня Ар Деко пишет с ностальгическим восхищением даже в России, где в ту пору ужасы военного коммунизма и общая "деевропеизация" жизни уничтожили все предпосылки развития этого стиля, вынудив ведущих его мастеров покинуть страну.

Парадокс: в России Ар Деко практически не успел проявиться в полной мере - притом что в числе самых ярких звезд "европейской ночи" немало русских имен, но в Латвии-то с "буржуазной культурой", слава Богу, никто не боролся и стиль эпохи развивался если и не с европейским размахом, то, по крайней мере, с европейской скоростью. Обретя независимость, страна оказалась автоматически включенной в мировой культурный процесс, но... складывается впечатление, что сегодня в этой некогда отлаженной системе взаимосвязей откуда ни возьмись явились белые пятна. Про Ар Деко у нас отдельно, про латышское искусство времен Первой республики - отдельно. А тут еще и про Зардиньша желают говорить совершенно отдельно...

Критики рассуждают о влиянии на "отдельно взятого" Зардиньша таких же "отдельно взятых" французских фовистов, немецких экспрессионистов и русских неопримитивистов. Как будто не отдавая отчетов, что локальные школы были не более чем ответвлениями ОДНОГО И ТОГО ЖЕ ПРОЦЕССА. Между тем Адольф Зардиньш, живший практически взаперти, выписывал лучшую немецкую и французскую периодику по искусству и имел довольно полное представление о всех ведущих течениях не только пластических искусств, но и дизайна, и моды современной ему Европы. Не примыкая ни к одному из направлений - лишь зорко приглядываясь, он отдавал предпочтение скорее таким же одиночкам - Жоржу Руо, Кэйсу ван Донгену. Ибо осознавал себя не в рамках определенной группировки, а просто художником своего времени.

Мы же, из-за деревьев не видя леса, в отсутствие какой-либо убедительной концепции места Латвии в мировом Ар Деко, тратим столько энергии, чтобы "вписать" Зардиньша в современное ему искусство Латвии, - будто и не замечая, в каком историко-культурном вакууме оно у нас провисает В ЦЕЛОМ. Провинциальный, что ли, комплекс мешает открыть заветные шлюзы и вернуть уже непонятно от кого и для кого запертые потоки в родное им русло?

Это тем более странно еще и оттого, что по объективным историко-культурным законам для латыша Ар Деко должен быть бы тем же НАЦИОНАЛЬНЫМ СТИЛЕМ, что ренессанс и барокко для итальянца, готика для британца или ампир для россиянина петербургской европейской ориентации. Поскольку именно эти стили сопутствовали периодам наивысшего духовного расцвета упомянутых наций.

В Латвии же понятие "национальный" до сих пор имеет прежде всего "фольклорное" звучание. Национальное - это народное, а кроме того есть классика ("яунлатвиеши") и авангард - то есть как раз эпоха Ар Деко. На самом же деле латвийское искусство времен Первой республики никак не может быть исчерпано тем, что именуют авангардом - опять-таки в общепринятом смысле слова. Оно куда многообразнее. Но оттого и был Ар Деко мегастилем, что мог вместить в себя весь спектр творческих поисков "безумных лет".

Станет ли феномен Зардиньша поводом к новому осмыслению латвийского искусства в общеевропейском ракурсе? Откроются ли наконец застывшие шлюзы?..

Соглядатай.

Многоплановые и калейдоскопичные видения художника, одетые плотными, торжественно-печальными ассирийскими и византийскими тонами, как нельзя более подходящими многофигурным процессиям; иногда - зарисовки пером из как бы повседневной жизни, легко и безошибочно пройденные акварелью; иногда - чуть ли не документально-анекдотические жанровые сцены и снова - разорванные перспективы иллюзорных чертогов не то первоклассных отелей, не то игорных домов, не то трансатлантических лайнеров - весь этот "блестящий бред", вся эта фантасмагорическая картина мира, предающегося наслаждениям, совершенно абстрактно, кто эти кокотки, рантье и просто любопытствующие, кем и для чего возведены эти чертоги, перекинуты арки; кого отражают эти множащие толпу зеркала и чьи лица так волшебно или ужасающе преображают гирлянды электричества и потоки неона. Как неважно и то, где все это происходит - в Берлине ли, Риге, Париже или Лондоне. Есть ЖИЗНЬ - упоительная, напряженная в своей праздности и этой напряженностью как-то по-особенному волнующая нас. Есть правда о ней - без правдивости, есть ее иллюзорность - без иллюзий, есть бесконечное время растянувшегося - конкретно на полвека, но теоретически на как угодно долго - стоп-кадра "европейской ночи".

Темперамент фрескиста, живший в Зардиньше, прекрасно подтверждается также бесстрастностью фрескиста, но это уже не Пьеро делла Франческо, не Козимо Тура; даже не Джулио Романа, наполнивший в ХVI столетии своими баснословными видениями обитель монтуанских герцогов. Эпическая бесстрастность старых мастеров все же имела оттенок некоего "личного участия" - были ли то современные им рыцарские турниры или подвиги Геракла. Да хоть сотворение мира! Адольф Зардиньш не пишет эпос: ни в византийских термах, ни в европейских игорных домах и борделях его нет.

Его нет, но все, что его интересует, он видит как сквозь чистое блестящее витринное стекло - не участвуя, лишь соглядатайствуя. Жизнь, которую он с таким умением, с таким безмолвным, бесстрастным пониманием наблюдал, и была ЕГО ЖИЗНЬ. Другой у него не было, да он ее и не желал. Оттого и длилась "европейская ночь" в графике Зардиньша уже в те времена, когда не то что ночи, дни уж пошли совсем иные. Ночь кончилась, когда кончилась графика. Когда сердце художника перестало биться "Я понял, что единственное счастье в этом мире - это наблюдать, соглядатайствовать, во все глаза смотреть на себя, на других, не делать никаких выводов - просто глазеть. Клянусь, что это счастье.".

Попадалась ли Адольфу Зардиньшу когда-либо та самая книжка парижских Современных записок, где впервые была опубликована повесть Владимира Набокова Соглядатай. Но даже если попадалась, этого не могло случиться ранее 30-го года, когда Соглядатай увидел свет. Соглядатайство же Зардиньша началось много раньше "Мир, как ни старайся, не может меня оскорбить, я неуязвим". Да, он был неуязвим. И ему было ведомо это счастье.

Автор: Иван Пауков, Диена

Добавить коментарий
Автор:
Комментарий:
Код проверки:
Captcha